Добавить комментарий
Александра Коллонтай: валькирия революции
Валькирия революции – так называли её и друзья, и враги. Что-то очень важное хочется прочувствовать, понять в ней и приложить к своей, нашей жизни. Быть может, это «что-то» объяснит ту неосуществлённость, то несовершенство, а иногда и полную историческую пустоту, которую встречаешь сегодня в человеке?.. Человек – вот главное, что интересует. «Все прогрессы реакционны, если рушится человек». Это ведь не гипербола поэта. Это марксизм.
5 октября 1919 года Александра Коллонтай, марксист не по инерции мысли, как это бывает, а по глубокому выстраданному убеждению и не менее глубокому знанию, выступала на II съезде РКСМ. Для её речи, малоизвестной и не так давно впервые опубликованной, характерны такие слова: «Создаются условия, при которых родится тот новый светлый человек, без которого нам не построить будущего». Не построить будущего – даже при самом совершенном экономическом механизме».
Известно: для одномерных, прямолинейных людей идеи ссыхаются до лозунгов, лозунги превращаются в пропагандистские клише, не привлекавшие, а отторгавшие живые души.
«…Я научилась любить величайшее, вечное и неизменное благо – самобытие» и рядом, – в личном письме, не с трибуны: «Как это прекрасно… умереть на баррикадах». Необычный историзм мышления, помогающий «найти утешение в горизонтах будущего», и признание о злободневном: «порою кажется, сердце не выдержит муки за всех и за вся». Золочёная карета, дворец короля, одетая в меха дама, – и она же в толпе разъярённых, голодных, обманутых женщин, пытающихся её, министра Государственного призрения, линчевать. Лига Наций – и фронт Гражданской войны.
Многомерность. Но что её рождает и где те «скрепы», часто употребляемое ею слово, которые связывают такие, казалось бы, разные черты характера в цельность натуры, контрастные страницы жизни в единую и значительную судьбу?
В одном из писем Щепкиной-Куперник из Америки, где, выполняя поручения Ленина, была с агитационно-пропагандистским турне – «72 дня говорила 65 раз и пробыла в вагонах 17 суток», – встречаем мимолётное замечание: «Познакомилась я здесь с учительницами высшей школы – милые, приветливые и неглупые девушки. Но чего-то в них не хватает: может быть, «бунта душевного»?
Не этот ли «душевный бунт» объясняет и выбор ею своего пути, и крутые его повороты, и те блистательные вершины, которых она достигла?
В семье генерала Довмонтовича, достаточно либеральной по тем временам, дочери Шурочке готовили судьбу, типичную для девушек её круга: воспитание домашнее, не дай бог, наберётся крамолы, выезды в свет – знал бы царский наследник, будущий Николай II, кто с ним за одним столом сидит, вот и блестящая партия складывается – сватается адъютант самого императора…
– Когда произошёл перелом? – спросили как-то Александру Михайловну.
– Перелома не было, – ответила она.
А был ранний, очень ранний душевный бунт. Протест против несправедливости. Над девичьей кроватью появляется портрет Добролюбова. «Я хочу знать, где те, настоящие, которые борются? Кто они?». Поиск идеала. Желание не подчиняться власти обстоятельств, которые этот идеал глушит? Стремления выйти за рамки времени, если оно застойно? Как часто дети упрекают сегодня отцов, как часто и отцы, оправдываясь, ссылаются на время, пригнувшее к компромиссу. Но человек – весь – не заточён в своём времени. Он может и должен стремиться быть выше среды и обстоятельств. Торжествующий конформизм потому и торжествует, что попытки выйти из рамок: «И я, как все» – редки.
Не всем дано стать исторической личностью, но стать историческим человеком может, наверное, каждый.
В одном из журналов о начале дипломатического поприща Коллонтай читаю: В 1921 году Александру Коллонтай пригласили в Москву и предложили перейти на дипломатическую работу. Весьма распространённое заблуждение – никто ничего Коллонтай не предлагал – это она захотела так круто изменить свой путь. Более того, в Наркоминделе её предложение было встречено холодно, сам Чичерин, говорят, морщился. Хотя, казалось бы, что? Образование – Цюрихский университет, отделение экономики и статистики – блестящее плюс свободное владение всеми европейскими языками. Понимание политики своей страны выстрадано не только в политических спорах, подтверждено на партийных и государственных постах, проверено в боях. А уж опыт работы за границей – Англия, Франция, Германия, Бельгия, Норвегия, Швеция, Швейцария, Америка! Да и какой работы – в теснейшем контакте с Лениным. Откройте 49-й том Ленина – сколько там упоминаний имени Коллонтай!.. Вот такая социалистка (в автобиографии она так себя позиционирует. – В.Е.) из России! Но женщина-дипломат – это, видимо, была революция даже для революции. Тогда Коллонтай пишет письмо Сталину. И в 50 лет, когда многие из нас уже подумывают о покое, открывает новую, долгую и, наверное, главную страницу своей жизни. Революционер – это человек, не только разделяющий идеи революции, но и практически революционизирующий свою и окружающих жизнь.
Люди, с ней работавшие, вспоминают какие-то очень простые её уроки. Говорила: «Пишите правду. Всегда пишите то, что есть, а не то, что кому-нибудь хотелось бы от вас получить». «Полюбите страну, в которой работаете». «Умение слушать. Умение слышать другого человека – не просто вежливость – это ум». И ещё: «Избегайте командного тона». «Её внутренняя чистота поражала». Тут всё вместе – дипломатические установки и чисто человеческие советы. Но в том-то и дело, что она не делилась на человека и должность, на женщину и политика…
Нет, роль почётного почтальона, которая так прекрасно удаётся ещё и сегодня иным нашим дипломатам – и недипломатам тоже, – явно была ей теснá.
«Одевалась в своём стиле, линии модные, а la Коллонтай. Много лет: с 1905 года по Революцию платья прямые (принцесс), застёжка сзади на пуговицах, высокий ворот, длинные рукава». Ну можно ли представить, что эта запись принадлежит Валькирии революции? Можно, если не следовать стереотипам представлений, так часто над нами довлеющими. Женщину в ней «политическая экономия совсем не вытравила». Когда-то именно эти слова, с оттенком восхищённого удивления, вырвались у одного русского офицера при встрече с Элеонорой Маркс.
Она была блестящим агитатором революции. «Тот энтузиазм, которым бывает одержим агитатор, – записывала она в дневнике, – проповедующий и борющийся за новую идею или положение, это душевное состояние сладко, близко к влюблённости». Такие слова могла найти, пожалуй, лишь женщина.
Сродни влюблённости. Она знала, что такое любовь. В годы, когда в пылу ниспровержений любовь многими объявлялась внеобщественным чувством, Коллонтай пишет статью «Дорогу крылатому Эросу», где противопоставляет «крылатое» (любимое ею слово) любовное чувство бескрылости тех интимных отношений, которые превращаются в «похоть, обострённые излишества, извращения, вредное подхлёстывание плоти». До сих пор, увы, необходимы эти её предупреждения. Но какую же бурю они вызвали тогда у тех, кто отрицал значение любви для нового человека! «Грубая политическая ошибка», «усиление реакционных буржуазно-дворянских тенденций за счёт пролетарских», – каких только вульгарно-социологических эпитетов её не удостаивали. И, как это водится и поныне, тут же противопоставление: «Сейчас коллективистское тускнеет, но зато разбухает любовь, – утверждал известный тогда педагог, что весьма симптоматично. – Очень боюсь, что при культе «крылатого Эроса» у нас будут плохо строиться аэропланы». Живуче это стремление обузить, оскопить человека до фактора, до функции, до той самой «котлованности» (вспомним недавно опубликованный, но давно написанную повесть Платонова…). «От лицемерия и узды буржуазной формальной нравственности – к внутренней свободе человека, творца», – утверждает Коллонтай, и страсть, с которой она воюет с этим лицемерием, приводит её к выводу, что в будущем семья окажется не нужна. Владимир Ильич предупреждает Коллонтай, что такую её трактовку любви и пола могут истолковать неправильно. Но она продолжает настаивать на своём. Притормозим внимание на этой детали. Коллонтай пришла к Ленину не априори, как сегодня многие, по истинному убеждению. Она была близкой соратницей Ленина, его авторитет для неё был очень высок – достаточно прочесть её воспоминания о Владимире Ильиче. Но она не относилась к Ленину, как верующий к Христу. Бывало, их мнения расходились, и по существенному поводу, и она открыто заявляла об этом, хотя это приносило ей много душевных мук. Убедившись в своей ошибке, также открыто её признавала, испытывая облегчение…
Вышло так, как предсказывал Ленин: Коллонтай толковали неверно. Но вот ведь какой парадокс – именно Коллонтай, отрицающая семью, горой встала за женщину-мать! Не противопоставила роль женщины-труженицы роль женщины-матери, отдавая предпочтение первой, как это делали и делают многие, а обосновала необходимость гармонии этих ролей. Став по рекомендации Ленина наркомом Государственного призрения – первой в мировой истории женщиной министром, она не пошла, бросилась на защиту материнства и детства. И тут её труды актуальны: мы долгие годы творили культ лишь женщины-труженицы, теперь ужасаемся ослаблению, а то и просто потере материнских чувств. А ужаснувшись, вот-вот качнёмся в другую крайность – «место женщины лишь в семье», призывы такие уже раздаются. А она воевала за ясли, дома материнства, младенчества, за прачечные, столовые – и это в 18-19 годах! – понимая, что только государство может помочь женщине быть гармоничной. Почему любовь должна быть прикована к плите? – бунтовала Коллонтай.
Ещё парадокс – эта противница брака была первой женщиной, зарегистрировавшей брак в Советской России.
Она полюбила Дыбенко. Он крестьянский сын, не кончавший университетов. Простой матрос, в огне Гражданской войны ставший наркомом. Он моложе её на целых 17 лет. Но – «мы молоды, пока нас любят!». Это была та любовь, когда смотрят не только друг на друга, а смотрят в одном направлении. Их объединяла идея. И всё же если свобода любви, если семья устарела – откуда этот брак? «Если Революция потерпит поражение, мы вместе взойдём на эшафот!» – так ответила Коллонтай. При удивительной трезвости ума она всегда была романтиком – выветриваемое ныне чувство… Но было и другое, может быть, более важное объяснение: «Моральный престиж народных комиссаров», – так она сама сказала.
Живой человек, не желающий укладываться в прокрустово ложе ни схем, ни предрассудков, ни узких толкований.
Она писала в дневнике: «Как интересно будет жить, когда человечество займётся «культурой» человеческого духа! Чего только тогда не достигнут!». И ещё: «Отметить, как в социалистической стране, когда падут все заботы о материальном, люди займутся, наконец, наукой о человеческой душе. И будут изучать «законы», по которым (можно) достичь её высшего развития, поднять дремлющие силы, всё, что для нас сейчас книга за семью замками… Невольно напрашивается аналогия: каких только красок, какого разнообразия в форме, какой только пышности не умеет придать сейчас опытный садовод полевому невзрачному цветку, в котором только и имеется одно – потенция к развитию. Будущее человечество увидит, на что способна человеческая душа, о душе будет повторяться из поколения в поколение…» (для тех, у кого всякое упоминание о душе попахивает боженькой, стоит, наверное, напомнить, что Коллонтай, эта «безбожница», церковью была предана анафеме).
Называя революцию великой мятежницей, она сама была мятежницей. «Помнишь, – писала подруге, – как мы с тобой смолоду ненавидели застой и косность?».
…Последние годы она провела дома, в Москве, на Калужской, 11. Писала и диктовала (левая рука не двигалась – перенесла в войну инсульт) мемуары, их набралось свыше двадцати увесистых папок. Когда умерла в 1952 году, всё опечатали, папки унесли, а комендант, оглядев казённую мебель, понимающе махнул рукой: «А, старый большевик, ясно…»
Владимир ЕГОРЫЧЕВ
