Свобода, равенство, революция
История Великой французской революции началась с коррупции. Не выдержавшие налогового гнета и произвола властей низы поднялись на бунт, сжигая поместья и изгоняя местных чиновников. Уже позже была произнесена клятва в зале для игры в мяч, позже произошел созыв Генеральных штатов, позже революционная машина заработала в полную мощь, сметая старый режим. Начиналось же все с коррупции и разложения верхов, что вызывало, в свою очередь, нищету и ярость низов. Французская нация пошла на радикальный шаг не из-за благородных, но эфемерных идей Просвещения, народ подгонял вполне реальный голод, бедствия, ошибки правящих кругов.
Эта революция до сих пор может многому научить: ее пример должен изучаться всяким, кто хочет иметь представление о европейской политике и европейской политической мысли. Чего уже там, с 14 июля 1789 начинается европейская политика как таковая. И уж тем более необходимо изучать историю Великой французской революции левым, ведь именно она очертила все этапы, которые в последующем проявились во всех прочих революциях. И что еще важнее, на ее примере видны все ошибки, которые могли быть сделаны.
Уроки революции
Историю Французской революции можно разделить на периоды. Первый период – это доякобинский этап революции, хаотичный и демократичный, когда реального контроля над ситуации не было ни у кого. Доведенные до крайности низы, санкюлоты, принялись громить дома богачей и поместья, призывая к переменам. Монархическая власть была малоспособна влиять на происходившие процессы – сам Людовик XVI был человеком безвольным и неопытным, решить накопившиеся за два столетия проблемы он был попросту не в состоянии, предпочитая самоустраниться от государственных дел, предоставив свободу действий придворным кликам и высшим сословиям. Голоса народа было не слышно, точнее, его не хотели слышать.
Но стоило Камилю Демулену кинуть клич – и народ поднялся. Народ заставил себя слушать, чего, по-большому счету, ни Национальному, ни Учредительному собранию сделать не удалось. Да, загорели замки, усадьбы, по всей Франции захватывались ратуши и склады с продовольствием, наступил период анархии, когда стихийно образовывавшиеся отряды санкюлотов, городской и сельской бедноты, сами устанавливали законы и приводили их к исполнению. «Великий страх», период, преисполненный жестокости, длившийся хоть и недолго, оставил свой отпечаток на обществе: беднота, которую благородные господа величали не иначе как «отбросами» и «животными», заставила признать себя равными, хоть бы и при помощи вил. И это первый урок Великой французской революции: при тотальном разложении верхов, когда элитами народ воспринимается лишь как обуза и помеха наслаждению собственным положением, настает момент, когда людям отступать уже некуда, и начинается кровопролитие. Наступает период прямого действия, когда народ сам начинает защищать свои интересы. Забегая вперед, успех диктатуры якобинцев заключался именно в давлении «снизу», без прямого действия санкюлотов буржуазные революционеры не пошли бы на то, что в последующем спасло и революцию, и молодую европейскую республику.
Следующим периодом революции стала революционная диктатура, детище якобинцев. Диктатура была необходима – в условиях войны с соседствующими странами, напуганными казнью короля и распространением революционных идей за пределы Франции, и постоянной угрозой контрреволюции Национальный конвент не мог поступить иначе. В 1793 году начинается Вандейский мятеж. И в качестве ответа на угрозу революции создается Комитет общественного спасения, который, после череды реорганизаций, фактически стал инструментом политики якобинцев. Комитет фактически управлял Францией вплоть до Термидора. Комитет был главным инструментом революции, последней и высшей ее точкой, последующие события и процессы были уже контрреволюционными. Так чему же нас может научить период якобинской диктатуры?
Великая французская революция считается буржуазной. Однако, в отличии от Английской буржуазной революции здесь уже появлялись попытки выйти за рамки собственно буржуазного этапа. Многие действия якобинцев не соответствовали логике и задачам буржуазной революции. Сами якобинцы пользовались поддержкой бедноты, и, как следствие, обязаны были действовать в разрез с целями буржуазии. Элементы социалистической революции, да, всего лишь элементы, были неотъемлемой частью якобинства. Для городских санкюлотов вопрос собственности был вопросом выживания, и Робеспьер давал себе в этом отчетПод давлением санкюлотов и необходимости кормить миллионную армию якобинцы пошли на социалистический шаг. Вантозские декреты, согласно которым собственность врагов революции, то есть, на тот момент, крупной буржуазии, уже настроенной против якобинцем их радикальностью, должна была быть распределена между неимущими.
Капиталистическая экономика, однако, существовать без классового разделения не могла. Пока «бешеные» и радикальные якобинцы стихийно углубляли революцию, готовился контрреволюционный переворот, который был жизненно необходим буржуазии. Сами якобинцы во главе с Робеспьером способствовали смерти революции, устроив активные преследования более «левых» групп, вроде эбертистов или тех же «бешеных». Они уничтожили ту структуру, которая могла бы противостоять контрреволюционным преобразованиям. Ликвидация народных секций и вождей, способных продолжить революцию, когда сами якобинцы уже не были в силах ее продолжать, было равносильно смертному приговору. Робеспьер и прочие буржуазные революционеры допустили ошибку, выйдя за собственно буржуазное поле (хотя и в силу необходимости). А затем допустили еще одну, решив остановиться на достигнутом. Причиной этому было отсутствие революционной теории, идеи Просвещения, во всяком случае, явно на эту роль не годились. Наконец, без теории у якобинцев не могло быть и соответствующей организации, они не были монолитны по своей сути, что приводило к постоянным внутренним конфликтам и ослаблению.
Термидорианский переворот прекратил движение революции вперед, якобинцы стали жертвами Эпохи террора, которую сами же и начали, но не смогли закончить.
Второй урок Великой французской революции: важность теории и организации. Невозможно преобразовать общества не понимая процессов этого общества. Прежде чем изменять мир нужно знать, что он из себя представляет. У якобинцев не было адекватного «плана», они действовали наощупь, методом проб и ошибок. Не менее важна революционная организация, не стихийно образованное сообщество, члены которого имеют схожие интересы и идеи, а группа единомышленников, структурированная и дисциплинированная.
Мадам Гильотина
Последний урок Великой французской революции – это урок террора. До сих пор период якобинской диктатуры ассоциируется с Эпохой террора. Этот урок, как ни странно, актуален и сейчас – на волне антитеррористической истерии.
Здесь нужно сделать отступление и защитить якобинцев: они не были первыми, кто практиковал террор. За 2 года до революции, в 1787, приказом короля Людовика XVI было умерщвлено 8 тысяч человек, чуть позднее такой же акт насилия повторился на Марсовом поле. Испанская инквизиция, войны, тюрьмы и казни, Варфоломеевская ночь с 10 000 истребленных в течение одной ночи людей – по сравнению с этими событиями якобинцы, за 17 месяцев отправившие на гильотину 2600 человек, были сущими детьми. Гражданская война в Вандее, унесшая жизнь 450 000 человек была образчиком того, почему якобинцы вообще пошли на революционный террор: в условиях, когда роялисты вырезают целые городки и устраивают показательные казни республиканцев, а массовые спекуляции продовольствием оставляют города без еды, приходилось отплачивать той же монетой.
А когда наступила реакция Термидора, развернулся прямо обратный процесс – теперь не бедные убивали богатых, не санкюлоты казнили аристократов и спекулянтов, а буржуазия казнила бедноту. Но не посредством гильотины – таким образом это было просто невозможно осуществить.
Контрреволюционный террор был в первую очередь террором экономическим, с падением революционной диктатуры с рыночной экономики спали любые ограничения. Править стала буржуазия и жажда прибыли. Спекуляции и массовая коррупция, против которой и поднимался народ, привели к массовому голоду, от которого после 9 термидора в республике умер 1 миллион человек. На гильотину термидорианцами было отправлено 16 тысяч человек. Контрреволюционный террор был масштабен, он решал задачу «отмены» революции и ясно, что подавление политической воли малочисленной буржуазии серьезнейшим образом отличается от подавления воли бедных масс.
У революционного террора тоже были задачи: создание управляемой экономики, необходимой республике в условиях постоянной войны, укрепление власти, наведения порядка в стране, где власть местных группировок или крупной буржуазии значила больше, чем любые декреты беззубого Конвента.
Эпоха террора – само название говорит о страхе, который питали перед якобинцами буржуа. Для них было недопустимо подобное насилие, тем временем, как насилие рынка, менее открытое, но более смертоносное, было нормой. И именно поэтому Робеспьера до сих пор клеймят как «тирана», «деспота», «убийцу». Весь ажиотаж вокруг якобинской диктатуры вызван лишь паникой крупной буржуазии, неожиданно оказавшейся в положении угнетенных, где обычно находились малоимущие классы.
Современность
Едва ли существует более обсуждаемая в политике тема, чем революция. И едва ли какая-либо из революций обсуждается больше, чем та, что началась 14 июля 1789 года. Но праздные обсуждения редка приносят пользу – исторические процессы необходимо осмысливать и извлекать из них ценные уроки. Великая французская революция может научить многому, но она до сих пор излишне политизирована, сложно беспристрастно изучать те события. Одновременно в этом заключается и ее исключительность. Французская революция создала европейскую политическую практику, дала начало современной журналистике, без революции не было бы той Европы, которую мы знаем. Это была эпоха великого террора, крови и борьбы. Она была одновременно и временем крушения надежд на рациональное преобразование общества и тем самым толчком, который заставил поколения философов и политиков искать новые пути такого преобразования. Суть Великой французской революции в ее противоречивости – она была неуклюжей и трагичной, но в то же время настолько грандиозной, что даже мощное контрреволюционное наступление не смогло повернуть историю вспять. Перефразируя Чжоу Эньлая: еще слишком рано судить о том, что происходило во Франции в последнем десятилетии XVIII века.
А. Кратковский
Добавить комментарий