Партия и рабочий класс: история трагического разлада
Каждый раз накануне этой исторической даты - 7 ноября - снова и снова одолевают тяжелые, мучительные вопросы: почему? Почему величайшая революция, спустя 70 лет отступила, пусть временно (мы уверены в этом), и потерпела поражение? Ответить на эти вопросы нельзя без попыток понять изменения, которые произошли за эти семь десятилетий внутри партии. Зачастую, размышляя о том, что с партией случилось во второе полустолетие ее бытия, поневоле наталкиваешься на вопрос об утрате ею некоего качества, которым она обладала в 1905-м и 1917-м, в годы первых пятилеток и Великой Отечественной войны, в период послевоенного восстановления. Назвать его можно духовностью, но не церковной, а, наоборот, светской, например, корчагинско-космодемьянской, по имени литературных и реальных героев Гражданской и Отечественной, правда, с риском попасть в число «идеалистов».
Признание духовности - не идеализм
Термин «идея», неотъемлемый в марксистско-ленинском мировоззрении, требует осторожного с собой обращения. Как материалисты мы исходим из того, что мысли, идеи, взгляды производны из объективной действительности, вторичны по происхождению, а как диалектики мы признаем их относительную самостоятельность, обратное и активное воздействие на породившую их реальность, ее формы, направленность и скорость их изменений. Логично при этом признание нами мира разума, науки, искусства и нравственности как среды, окутывающей собой вершину всего живого - общественных сил, прежде всего, как писал Ленин еще в «Что делать?», «социалистического сознания рабочих масс - этого единственного базиса, который может обеспечить нам победу...»
Достоверно известно, что ленинскую позицию всегда поддерживал Сталин, связывавший с этим базисом функции партии как направляющей органы Советского государства и «одухотворяющей их деятельность». Ее разделяли такие видные ученые советского периода, как Эвальд Ильенков, Побиск Кузнецов, Юрий Жданов.
Утрата партией качества, о котором я веду речь, календарно совпала с моментом ухода из жизни Сталина. Никаким возрождением культа личности от этой фразы не тянет. Речь идет всего лишь о факте. Вместо мастера революционной теории и революционной практики на первую роль у нас избрали мастера аппаратной интриги. Хрущев был ловким и опытным исполнителем и никаким стратегом, полуграмотным подхалимом, что было принципиально, органически несовместимо с ролью КПСС. Из ЦК одновременно убрали и даже выслали из столицы члена Президиума ЦК Д.И. Чеснокова и члена ЦК КПСС Ю.А. Жданова. Чуть ли не главным теоретиком партии при образовавшемся вакууме вдруг оказался Отто Куусинен, бывший финский социал-демократ, ветеран-коминтерновец, что послужило поводом для последующих драматических событий.
Перечисляя конкретные имена, я отнюдь не размениваюсь на мелочи и не порождаю сомнения в решающей роли масс в истории, а отмечаю лишь то, что на поворотных моментах развития общества нахождение в нужном месте и в нужное время человека, владеющего (хотя бы в одиночку) истиной, при централизации управления и пропаганды, которая была присуща партии, дает эффект совпадения действия с исторической закономерностью. Если в те же моменты там оказывается деятель с мутноватым сознанием, при той же централизации эффект получается противоположный. Именно такой период выпал на долю наших современников. Они стали свидетелями и жертвами «теоретических загогулин» - от немарксистских псевдоноваций Куусинена до «идеологических» кувырканий Александра Яковлева и «одессита-антисоветчика» Александра Ципко. Грамотных марксистов-ленинцев на руководящих постах в ЦК уже не было. Несостоявшийся поворот
По моему убеждению, в начале 50-х годов следовало осуществлять решительный поворот к завершению построения бесклассового социалистического общества. Хотя официальные формулы и утверждали, что у нас уже созданы основы социализма, наличие двух общественно-экономических укладов - общенародного и колхозно-кооперативного - свидетельствовало о пока что переходном состоянии советской системы. Социализм как «строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией», согласно ленинскому определению, еще не достиг своей целостности. Мы не могли пока представить социалистическое государство «как сеть производительно-потребительских коммун, добросовестно учитывающих свое производство и потребление, экономящих труд, повышающих неуклонно его производительность...» Недоделанность новых форм и институтов несла в себе, при некотором промедлении, и возможность попятных шагов. Сталин в «Экономических проблемах» резонно ставил вопрос о подъеме колхозно-кооперативной собственности до уровня общенародной.
Он ставил вопрос и никого не торопил, однако после него и без него это и вовсе стало чуть ли не запретной темой. В ход был пущен и такой довод: нельзя-де «обижать» колхозное крестьянство... В результате обидели диалектику развития и социализма... «Партия исходит из того, что строительство коммунизма в деревне пойдет путем развития и совершенствования обеих форм социалистического производства, - заявил Хрущев. - Нельзя противопоставлять одну социалистическую форму хозяйства другой». Вопрос был закрыт. Оказалось, что нельзя не только противопоставлять эти формы, но и сопоставлять их, сравнивать. Замораживание процесса перехода к обществу без классов на целых три десятилетия под «дреманным оком» Кремля создало тепличную («застойную») обстановку для постепенного накопления силенок «теневого капитала» и эмбрионов «новорусской» буржуазии. Пока одни явно медлили с формированием структур бесклассовой трудовой ассоциации, другие скрытно торопились с реставрацией ее антипода.
Удары по духовности КПСС
Вероятно, Хрущева со временем могут причислить к наиболее ярким восхвалителям рабочего класса. Но и величайшая трагедия рабочего класса начинается тоже с Хрущева. Это отрыв партии от своего класса, предоставление этого класса чуждым влияниям, утрата ею ощущения родной социальной базы, утрата классом ощущения родного всепонимающего и надежного руководителя, учителя, защитника. Итог длившемуся три десятилетия процессу удачно подвел Ю.А. Жданов: «Революционная партия в нашей стране претерпела печальную эволюцию: концентрированное ядро растворилось в аморфном двадцатимиллионном скоплении; объявленная цель построения коммунизма в 1980 году оказалась фантазией; теоретическая мысль захирела; остались только необходимые и полезные организационные и идеологические функции, но они уже не смогли сохранить черты ленинской партии нового типа». Если выразиться точнее и резче, то, что Ю. А. Жданов называет «концентрированным ядром» партии, не растворилось, а было сознательно растворено, утоплено в общем массиве; высокие понятия и термин «коммунизм» из-за частого, неуместного и безграмотного употребления затерты и запачканы, как половик; теоретическая же мысль не «захирела», а - при наличии реальных заделов - оказалась вовсе не востребованной и мешающей власть имущим.
Мощнейшим ударом по духовности партии и положению всего коммунистического движения явилось разящее фальшью выступление Хрущева против Сталина спустя три года после его кончины. Этим ударом он поражал как минимум двух
«зайцев»: во-первых, исключал из идейного арсенала коммунистов все наработки периода завершения нэпа, построения основ социализма, Великой Отечественной войны, выхода на уровень передовой державы планеты - гаранта международного мира и инициатора освоения космоса, тем самым завоевывая популярность у буржуазного Запада; во-вторых, исключал приход коммунистов к власти парламентским путем (к чему были особенно близки товарищи во Франции и Италии) и обеспечивал кризис всех организаций, ориентированных на советский образец.
В качестве примера косвенного выпада против рабочего класса внутри страны можно привести судьбу машинно-тракторных станций, которые служили замечательной индустриально-государственной скрепой коллективных хозяйств на селе и технологической смычкой промышленного и аграрного производства. Хрущев, который утвердил свое «право» не считаться с рекомендациями Сталина, в пику его мнению, пришел к решению передать (продать) технику МТС колхозам. Он игнорировал то, что многие из них не располагали ни необходимыми складскими помещениями, ни ремонтной базой, ни кадрами, но главное - этой акцией он совершал подрыв важнейшего материального компонента политического союза рабочего класса и крестьянства, что вело к деградации производительных сил и социалистического характера сельского хозяйства.
Под несомненным влиянием «теоретиков» типа Куусинена (старых) и Бурлацкого (молодых) - а других при полуграмотном Хрущеве уже рядом не оказалось, - без серьезного оспаривания и тщательного анализа, а значит, без надлежащего основания было затем совершено покушение на святая святых марксизма-ленинизма: на принцип диктатуры пролетариата применительно к переходному периоду. Вихляя так и этак термином «переход», употребляя его к промежуточному состоянию общества, движущегося то ли от капитализма к социализму, то ли от социализма к коммунизму, то ли, с легкой руки Леха Валенсы, напротив, от социализма к капитализму, наши современники стерли специфику понятия «переходный период».
Вместо опоры на четкую ленинскую формулу «Социализм есть уничтожение классов», еще при остаточном, хотя уже не антагонистическом делении общества на классы - рабочих и крестьян - преждевременно пустили в оборот формулу об «окончательной» победе социализма без ее надлежащего наполнения. Сталин, как известно, отличал «полную победу социализма» от «окончательной», имея в виду в первом случае внутренние условия страны и достижение в них преобладания социалистических форм хозяйства, во втором - гарантии от реставрации капитализма и с внутри- и с внешнеполитической точки зрения. Он прямо констатировал первое и был осмотрителен насчет второго.
Хрущев и на этот раз поступил наоборот. После XXI съезда, продекларировавшего окончательную победу якобы достигнутой, следовало ожидать нового чудачества. И оно свершилось. На следующем же, XXII съезде Хрущев объявил «политический переходный период» исчерпанным и переименовал Советское рабочее государство в «общенародное». Он так и не ответил на поставленный еще Марксом вопрос: «какому превращению подвергнется государственность в коммунистическом обществе? Другими словами, какие общественные функции останутся тогда, аналогичные теперешним государственным функциям? На этот вопрос, - будто видя наши грядущие муки, отмечал Маркс, - можно ответить только научно; и сколько бы тысяч раз ни сочетать слово «народ» со словом «государство», это ни капельки не подвинет его разрешения».
Но получилось куда мрачнее. Практика «общенародного» государства, без жестко фиксируемых и соблюдаемых критериев, очень быстро выявила признаки его обратного перерождения в буржуазное... У Маркса и в XXI веке надо учиться.
Два попутных замечания
Позволю себе мимоходом два попутных замечания.
Первое, на что я обращаю внимание, - это оперативность решений и перемен в нашей тогдашней планово-централизованной системе. Это ее огромный плюс, если речь идет об обоснованных и полезных мерах. Это - огромный минус, если реализуется ошибочное решение, несущее на себе печать некомпетентности бюрократии, либо если рычаги централизованного управления попали в недобрые руки.
Второе: делают большую ошибку те, кто рассматривает Советскую власть и ее органы как одинаковые и неизменные на протяжении всех десятилетий их функционирования. К примеру, в поведении Василия Сталина, отважного летчика Великой Отечественной, арестованного вскоре после кончины отца, хрущевцы, помимо уже известных грехов, обнаружили «антисоветчину». То же вменяли в вину участникам подпольной молодежной группы 60-х годов «Сталин», хотя на самом деле эта аттестация по справедливости, если учесть уже происшедшую эволюцию, должна была иметь совсем иной адрес...
Окончание в следующем номере.
Номер газеты:




























Добавить комментарий